Your Subtitle text


  Андрей Кончаловский. Никто не знает... - М.: Эксмо, 2012
 Андрей Тарковский. Сны и явь о доме - М.: Молодая Гвардия, ЖЗЛ, 2011
Русское мировоззрение. Смыслы и ценности российской жизни в отечественной литературе и философии XVIII - середины XIX ст. - М.: Прогресс-Традиция, 2008. В соавторстве с С.Н. Никольским.
Русской мировоззрение. Как возможно в России позитивное дело. Поиски ответа в отечественной философии и классической литературе 40-60-х годов XIX столетия – М.: Прогресс-Традиция, 2009. В соавторстве с С.Н. Никольским.            

 Из книги Андрей Кончаловский. Никто не знает...

СЧАСТЛИВЫЙ НЕСЧАСТЛИВЦЕВ?

ВМЕСТО  ПРОЛОГА

  
«Интересно, вы не знаете, почему все-таки кому-то
счастливое и  благополучное детство прощается (скажем, лорду Спенсеру), а кому-то - ни за что и никогда?»
Андрей Кончаловский.
«... Как человека забудь меня — частного,
Но как поэта — суди...»
Николай Некрасов

«О, счастливчик!» - воскликнешь невольно, с удивлением и завистью наблюдая этого человека со стороны. Разве не успешно и ладно складывается его жизненный и творческий путь? И, заметьте, едва ли не со дня рождения!

«Родившись в год самого страшного сталинского террора, - пишет он о себе, - могу сказать, что мне повезло появиться на свет. Немалая часть этого везения — семья, в которой я родился, по линии матери в особенности, да и по линии отца».

 Еще бы не повезло, если в почве твоего происхождения древние дворянские корни!  А к ним - неукротимая натура потомка казацкого рода великого  Василия Сурикова, яркие дарования семьи Кончаловских  плюс общественно-политический авторитет отца С. В. Михалкова,  который в 1937 году (как раз в год рождения Андрея) стал членом Союза советских писателей, а пару лет спустя  был награжден орденом Ленина.

Кстати говоря, одно из наиболее употребляемых слов  в автобиографических повествованиях  Сергея Владимировича - «повезло». Так «озвучивается», наверное, благодарность судьбе за то, что не только пощадила, но и одарила. Любит это слово и старший сын поэта.

Да и на других  представителях семьи Михалковых лежит печать удачливости и везения.  «В народе» на этот счет слагаются легенды, по-своему разоблачающие «тайны» почти сказочной успешности семьи.  В них  нетрудно расслышать испоконвечную нашу  зависть и основанную на ней  неприязнь  к тем, у кого жизнь складывалась и талантливее, и здоровее, и богаче, чем у многих из нас.

Неприязнь к «счастливцу» Кончаловскому носит классовую окраску. Может быть, оттого что ему никогда не приходилось унижаться ради куска хлеба, он никогда не скрывал, что у него счастливый темперамент и  не боялся говорить о своих недостатках и неудачах открыто.

Что ж, легенды — легендами...  Но, согласитесь, любые материальные ценности, даже подарок судьбы в виде мощной родословной, высокодуховного окружения в ранние периоды становления —  не решают дела. Эти дары еще не обеспечивают жизненной и, главное, творческой удачливости,  а только закладывают  основание, которое таковым и  останется без возведенного на нем СВОЕГО, образно говоря, ДОМА.

Пользование дарами судьбы обеспечивают талант и умение его употребить, создавая в натуре образ, произведение своей жизни. Как выразился однажды коллега моего героя по кинематографическому цеху Владимир Наумов, «режиссер — это биография». И добавил: «У Кончаловского сложная биография, со столькими перипетиями, со столькими поворотами, столькими ситуациями...»

Во всей  захватывающей драматургии  жизни и творчества Андрея   видна не только рука судьбы, но и его авторский «монтажный жест», компонующий реальную, на глазах, так сказать, изумленной публики слагающуюся повесть.

Талант у него большой и разносторонний -  талант художника и талант творческой самореализации в текучке повседневности.

Чуть не начальная  фраза второй из его мемуарных книг «Возвышающий обман» такова: «Я люблю себя... Наверное, за то, что я умный, талантливый, красивый...» Слышите усмешку самоиронии? Но ведь, и вправду, умный, несомненно, с лихвой одаренный и т. д., чему убедительное свидетельство прежде всего его творчество!

Первые же сценарии и картины ввели Кончаловского в пантеон классиков отечественного кино. Позднее режиссера не очень щадила (и не щадит доныне) либеральная критика, но его  это обстоятельство как будто не слишком  задевает. Главное — не забывают. Он неискоренимой занозой  беспокоит разношерстную нашу публику то жизненным, то творческим поступком.

Кончаловскому по-настоящему «везет»  в молодой увлеченности своим делом. Проекты сменяют друг друга, друг на друга наслаиваются. Еще не закончена работа над одним, а в голове роятся новые и возрожденные старые замыслы, беспокойно ждущие воплощения. Не только кинематограф, но и  театральная (драматическая и оперная) сцены увлекают его. Он пишет сценарии, издает мемуарные и публицистические книги, пользуется непрестанным вниманием СМИ, желанный гость, участник, член жюри  отечественных и международных кинофестивалей. Объездил полмира, в его знакомых, приятелях и друзьях были и остаются поныне известнейшие люди, художники, политические и общественные деятели.   Широко известно также, что его никогда не обделяли вниманием женщины. Напротив. Среди тех,  с кем романы Кончаловского стали достоянием общественности, и знаменитые красавицы из числа мировых кинематографических звезд. Его любили и любят. А  он  отвечал и отвечает тем же.

Сегодня его пятая супруга — милая женщина в расцвете своей зрелой красоты, талантливая актриса, заботливая мать для двух его детей и любящая, просто обожающая своего умного, талантливого, знаменитого мужа жена. И это не мешает ему поддерживать дружеский контакт со своими прошлыми спутницами жизни, помогать другим своим детям (а всего их у него — семь), любить их, тепло встречаться с ними.

Счастливчик, просто счастливчик несмотря не на что! И что самое интересное,  он  не стесняется быть счастливым. И это в стране, где издавна сложилась привычка, скорее, несчастного приветить и пожалеть, а счастливого  — завистливо попинать,  да еще и нагадить ему вдобавок. Он не только не стесняется быть счастливым, но и публично утверждает это как свою жизненную установку.

«Будь я алкоголик, нищий, сын диссидента, - писал он в конце 1990-х, - к моим картинам относились бы много лучше. Да, все-таки я слишком благополучный человек, чтобы коллеги считали меня заслуживающим внимания художником. Поменял ли бы я свою судьбу, мечты, радости, надежды, восторги, разочарования  на успех и признание своего творчества у тех, кто меня не любит? Нет, не думаю. Конечно, обидно наталкиваться на предвзятость. Но несчастным из-за этого не буду.  Как говорится, себе дороже...»

А позднее, касаясь общих принципов  формирования «драматургии» человеческой  жизни, он говорил: «Большинство людей несчастны именно потому, что их жизнь не такая, как им хочется. Они придумывают себе жизнь и очень огорчаются, когда все происходит иначе. И если у кого-то получается следовать запланированным курсом, то это случайность.  Поэтому делай, что должно, и будь что будет. Тебя несет, а ты только и можешь, что подгребать то в одну сторону, то в другую. Но все равно с поезда  сойти невозможно. Когда начинаешь об этом задумываться, ценность жизни становится совершенно другой...»
      Сказано было, что примечательно, в дни его семидесятилетнего юбилея. В большом интервью - пассаж многосмысленный и определяющий. С одной стороны, в нем видно «чеховское» осознание неуправляемости жизненного потока, а отсюда —  вынужденная, но спокойная трезвость реакции  как на «возвышающий обман», так и «низкие истины» существования. С другой же — твердость «режиссерской» позиции демиурга: делай, что должно. А что должно —  определяется его собственной этической позицией .


В течение жизни Кончаловский не раз почти инстинктивно покидал тех из своих приятелей, даже очень близких, которые, так или иначе, попадали в число «несчастных» - как будто боялся заразиться. Об этом он рассказывает в своих мемуарах, рассказывает, искренне винясь, но, чувствуется, преодолеть в себе  «инстинкт» самосохранения от «несчастности» не может.

Однако в счастливом сюжете его существования есть  закавыка. Охраняя себя от неудач и бед, избегая их в повседневном течении жизни, в  творчестве своем он, напротив, всей душой влечется к неудачникам и несчастным, испытывает неподдельный интерес  к тому, что отсутствовало в его собственном  опыте и что, как мне кажется,  он хочет пережить как не состоявшееся, но возможное: «И я бы мог!». Он любит себя в обличии другого.

При всем своем внешнем рационализме и жесткости он как-то беззащитно сентиментален. Готов  разрыдаться над судьбой другого, часто вымышленного человека, как, например, над судьбами феллиниевских Джельсомины или Кабирии.  Именно по этой  причине ему чрезвычайно симпатичны чеховские герои: обыкновенные, даже посредственные люди, с кучей комплексов, не очень умные, погрязшие в бытовщине.  Несчастные...

Герои его картин, может быть, и ощущают себя в иные моменты счастливыми, но это мимолетное и очень субъективное переживание. Как правило, это люди, выбивающиеся из ряда вон, как раз в силу своей несчастности, часто, я бы сказал, юродивости. Хотя бы герои первых двух его больших лент - «первый учитель» Дюйшен и деревенская «дурочка» хромоножка Ася Клячина, которая любила, да не вышла замуж.

Его очень земные герои, как правило, бездомны, лишены пристанища, внешне вроде бы и существующего. Они живут, как по краю ходят.  А то и гибнут, бессмысленно и беспощадно, — как бурильщик Алексей Устюжанин из «Сибириады» или пораженная мозговой опухолью чернокожая Эдди («Гомер и Эдди»).

Но ведь и очень неземные герои Тарковского – тоже «вечные странники».  Однако они отчетливо автопортретны. Их напряженное до истерики духовное самопостижение  близко  самому  создателю, так же фатально неустроенному  в повседневной жизни. Иногда эти герои очевидное второе Я автора.

Кажется, ничего похожего нет у Кончаловского. Но меня, тем не менее, никогда не оставляет ощущение физического присутствия режиссера в кадре его картин в образе кого-то из персонажей — и часто самого несчастного. Как бы там ни было,  нельзя отрицать, тягу художника ко всем этим убогим,  обделенным судьбой, травмированным жизнью, историей, а то и физически людям, которые  ближе к маргиналам Шукшина, чем к духовным странникам Тарковского. И  тяга эта  не кажется мне случайной. Вот почему передо мной всерьез встает вопрос о соотношении принципов и образа  жизни  с принципами и образами творчества в биографии  Кончаловского.

Пожалуй, до самого конца 1990-х годов лишь по фильмам режиссера можно было судить о содержании его  духовной жизни, о переживании исторического времени и   осмыслении пережитого.  Наиболее полное свидетельство здесь - его книга «Парабола замысла» (1977). Из нее  впервые и узнали о стыке миров как предпочтительном методе художественного постижения жизни режиссером.

А его мемуарная дилогия, явившаяся почти четверть века спустя, уже в названиях первой и второй частей («Низкие истины» - «Возвышающий обман») провоцирует стыковку противостоящих понятий. И в самой дилогии  откровенный рассказ о романтических приключениях, бытовых слабостях мемуариста перемежается  философскими и культурологическими взлетами серьезной мысли. Кто-то из рецензентов решил даже, что мемуарист «всеми силами пытается доказать читателям, что он такой же жалкий, примитивный, наглый и сладострастный, как они». Мало кто, к сожалению, разглядел, что тут нет притворства или заигрывания с публикой.  Есть открытый рассказ сильного человека о себе (откровенность здесь - проявление зрелой духовной силы!). А в человеке, как это и присуще жизни, перемешано все: низкие истины и возвышающий обман.

Находясь в зрелом возрасте, режиссер все чаще  заявляет о своей приверженности дому, семье, сужает, по его словам, круг общения — во всяком случае, дружеского. Но при том при всем ему не сидится на месте. Его заставляет срываться в дорогу, как мне кажется,  не только работа, но почти подсознательная «охота к перемене мест», живущая в нем еще с тех, «советских» времен, когда он впервые оказался за рубежами своей страны.
      Существует  твердая максима: от себя не убежишь. Андрей Кончаловский, вероятно, не согласится с моим утверждением, но мне представляется, что он-то как раз безотчетно хочет убежать, окунуться в отвлекающее заботами или экзотикой странствие. Было время, например, не такое уж и давнее, когда он мечтал на верблюдах пересечь Сахару...
      От кого или от  чего бежит человек? От себя? От неостановимого течения жизни, которая неизбежно упрется в пугающий своей неотвратимостью финал?  Не хочется торопиться с ответом, не дав себе труда поразмыслить.
    Итак, все его герои, без исключения, «тревогу дорожную трубят», по выражению Новеллы Матвеевой. Именно — тревогу, поскольку не от хорошей жизни пускаются в странствие, чаще всего вынужденное. Не хочешь, а вспомнишь автохарактеристику  Шукшина: одна нога на берегу, а другая в лодке — и плыть нельзя и не плыть невозможно - упадешь.
   «Ну, какой там Шукшин?! - могут возразить. - Где Шукшин и где Кончаловский!»  Правильно.  Разные уровни культуры, разное происхождение и образ жизни... Но так ли уж отлично творчество  одного от художнических поисков другого?  Герой Василия Макаровича, по моему убеждению, гораздо ближе к герою Кончаловского, чем можно судить на первый взгляд.
  Несчастный невольный странник картин  Кончаловского — человек, определенно и по преимуществу вышедший  из народных низов, что называется, «простой человек». И его неприкаянность  не столько  частная, сколько общенародная беда так и не состоявшегося единства национального дома. Драма, имеющая отношение, как ни парадоксально,  и к фильмам, сделанным за пределами России, и к  театральным опытам режиссера.
   Речь идет о  магистральной художественной проблематике  творчества режиссера, формирующей сюжет как образ жизни героя. За общенациональной драмой неприкаянности, почвенной неустойчивости соотечественника, откликнувшейся в картинах Кончаловского, не может не скрываться и   соответствующий жизненный опыт самого художника. Начало  формирования  этого опыта  видно уже  в истоках  мировоззренческого и творческого становления режиссера. Там, где рождались повествование о русском иконописце Андрее Рублеве  и картина  о хромоножке-юродивой из русской деревни и о самой нашей деревне в  ХХ веке.
   Вот почему логика моих размышлений и поисков будет во многом вести к ответу  на вопрос: «Как у когда-то «талантливого, но легкомысленного и циничного»  барчука, по характеристике его учителя Михаила Ромма, а ныне вполне укрепленного в жизни, удачливого, всемирно признанного зрелого мастера,  мог родиться такой кинематограф, такой театр, такой образ мыслей, какие предстали перед нами  на рубеже второго десятилетия ХХI века?»  Может быть, в действительности, никакого «барчука» и не было? А был человек, рано почувствовавший уровень своих творческих посягательств, обеспеченных  серьезным талантом, и с моцартовской легкостью отдавшийся им?
     И последнее путеводительное соображение к этому довольно затянувшемуся предуведомлению.
     Если ты изо всех сил, несмотря на любовь к путешествиям по экзотическим странам, устраиваешь свой дом, крепишь семью, заботишься о детях, то подобного рода деятельность в такой стране, как современная Россия, сама по  себе кажется из ряда вон выходящей, то есть как бы заранее обреченной. Что ты и сам, обладая одновременно трезвостью циника и  философским складом мышления, прекрасно понимаешь.
    И тогда что же? Тогда ты, имея Дом, в котором оставили след твои ближайшие предки,  будешь, тем не менее, почти бессознательно искать укрытия и для этого Дома, и для твоей семьи. Вольно или невольно  будешь бежать от преследующего тебя Призрака  отечественной катастрофы.  От страха перед разрухой, будто заложенной в основу нашей национальной  ментальности.
   Когда десятилетия тому назад, в августе 1991 года, его остановили журналисты у трапа самолета, допытываясь, почему он в такую ответственную  для страны и судеб демократии минуту  покидает СССР, Андрей  ответил искренне. Сочувствуя демократическим преобразованиям, боится погибнуть под обломками рушащейся страны и так погубить не только творческие планы, но прежде всего  семью.   И среди прочего  помянул о внутренней разобщенности не только в народе, но и в среде либералов, процитировав при этом известную фразу Л. Толстого из «Войны и мира»: если плохие люди так легко объединяются, то что мешает это же  сделать хорошим?
       Что изменилось с тех пор? «Кущевка по всей стране!» -  тоже его слова, но произнесенные уже в начале второго десятилетия ХХI века.  Какое уж тут счастье и благоденствие?! Вот и выходит, что сам  создатель «Дома дураков» не может следовать формуле одного из «больных», идеологов картины: «Это наш дом, и мы будем в нем жить».   Так мог бы сказать Василий Макарович. Андрей Сергеевич говорит другое: «Не могу жить в России, если не имею возможности из нее уехать».  Вот и превращается существование «счастливого человека» в непрестанное возвращение на родину, то есть в жизнь на стыке, поскольку не прекращается и  бег от родных осин.
Это счастье или несчастье? Или наша общая судьба?
Website Builder